СТИХИ

* * *

Пока белеют питерские ночи,

пока стареет звонкий серп луны,

давай друг другу голову морочить,

не вспоминая, что кому должны.

В разгаре лето пряного июля

вчерашнего, сегодняшнего дня.

Кого-то этой ночью обманули,

но каждый верит: «это не меня».

И с этой верой прыгнув с парапета,

с Невою побарахтавшись на ты,

мы дожили до нынешнего лета,

и что нам разведенные мосты.

Любовь моя, я так давно скучаю!

Давай, тесней прижмемся как-нибудь.

Но завтра, из России вдаль отчалив,

ты обо мне, пожалуйста, забудь.

Забудь, что я тебе сегодня пела,

сгорая от безумного огня…

Тем более, что песня устарела,

едва коснувшись будущего дня.

июль 1994

* * *

Летят утки,

летят утки, в небе крыльями свистя.

Плачет дудка,

а над крышей утки серые летят.

Только ветер,

только ветер провожает их за лес.

В поле дети

песню дудочки гоняют до небес.

Я однажды,

я однажды позабуду утром встать.

Город влажный

станет плакать, мои строчки размывать.

И загладит,

все загладит потихоньку до бела

из тетради,

чтоб пропала, и вернуться не смогла.

Летят утки.

октябрь 1972

* * *

Гуляют кошки по карнизу,

на мир взирая сверху вниз.

А я смотрю на кошек снизу

и не доступен мне карниз.

Над самой пропастью, беспечно,

задрав воинственно хвосты,

гуляют важ

но, ищут встречи

друг с другом кошки и коты.

Достать бы в царство кошек визу,

хоть раз в кошачью шкуру влезть.

И на меня смотрели б снизу,

завидовали: «Эка честь!»

апрель 1975

* * *

Однажды зимним вечером

в мое окно узорное

малыш продрогший, голенький

стучался кулачком.

Не проведешь, я умная

и помню эту сказочку:

да у тебя, мой маленький,

лук-стрелы

за плечом.

А он стучал и требовал,

а он просил так жалостно…

Но я была упорная,

и двери на засов.

И окна заколочены,

чтоб больше не морочили.

Его стрела отточена,

а я без дураков.

Стучал всю ночь, а к утречку

лег на карниз и замертво.

Под стужею колючею

заледенел божок.

Пока весна не тронула,

открою раму зимнюю,

на мостовую шумную

спихну его скорей.

февраль 1973

* * *

Еще в полях белеет снег,

еще совсем не скоро лето.

Летает девочка во сне,

как будто фея из балета.

Ей не мешают провода.

Она порхает, словно птица.

А мне такая ерунда

уже давным-давно не снится.

Мы все придуманы, нас нет.

И только сон ее реальный.

Летает девочка во сне

над городом индустриальным.

И строгий город на лету,

как будто падает и тает.

Замри, прохожий, на мосту,

ты видишь –девочка летает!

Да ты оглох, да ты ослеп!

А может, и тебя здесь нету.

Еще в полях белеет снег,

Еще не скоро лето.

март 1981

* * *

На Петроградской, на проспекте Кировском

на тротуар жасмин роняет цвет.

Такое лето, а тебя здесь нет,

— где ты упал, там ничего не выросло.

Кому-то было нужно, чтобы там,

В чужом краю легли мальчишки наши.

Как будто мир добрее стал и краше,

когда взорвался под Кабулом танк.

В сражении геройски умереть.

Не это ли предел мечты солдатской?

А ты попробуй отказаться драться,

не подчиниться, не пойти на смерть.

Где ты упал, потом тебя нашли.

И в цинковом гробу домой отправили.

Сержант! Сержант, послушный, строгий, правильный!

Всего хорошего Господь тебе пошли.

Пошли тебе Господь всего хорошего

за всех убитых женщин и детей …

А как еще встречать таких гостей

— незваных, нежеланных да не прошенных?!

Трещат газеты про священный долг,

но кто утешит мать газетной славою?

И кепку смял отец рукою слабою …

Где ты упал, там камни и песок.

июнь 1982

БАБУШКИН АЛЬБОМ

посв. моей матери,

Нате Сергеевне Григорович

Листаю старый бабушкин альбом:

вот это до войны, а это после.

Что изменилось? –Тонких губ излом

и черточки-морщинки возле.

Листаю старый бабушкин альбом,

по лицам биографии читаю.

Историю семьи своей листаю,

и прошлое как будто входит в дом.

Как непохожа бабушка моя

на эту девушку с велосипедом.

А рядом два курсантика стоят.

Я путаю, которого звать дедом?..

А дедом звать того, который жив.

Кто не сгорел под Сталинградом в танке.

Кто ночью забывает о «гражданке».

И снится бой. Он снова в бой бежит.

Листаю желтых фото старину.

Пытаюсь память заново проверить.

Какую нужно пережить войну,

Чтобы потом всю жизнь войною мерить!

Листаю старый бабушкин альбом:

вот это до войны, а это после.

апрель 1983

* * *

Чижик-Пыжик, где ты был?

-На Фонтанке водку пил.

Залетел на правый берег,

а вернуться нету сил.

И стою я на мосточке,

и считаю фонари…

Ой, вы, ночки-заморочки,

речка, дождик, пузыри!

Капли ржавые глотаю,

плачет город сверху вниз.

Растекаюсь, таю, таю…

Вспух мой нос и плащ прокис.

На Фонтанке, на Фонтанке

окна чистые горят.

С кем там чай гоняют жаркий,

с кем там рядышком сидят?!

Чижик-Пыжик, где ты был?

-На Фонтанке водку пил.

Пел, дурил, охрип под утро,

а тоску не утопил.

октябрь 1984

НОКТЮРН

Я задохнулась в каменных объятиях,

и в горле накипел кровавый сгусток.

Меня настигло страшное проклятие

сквозь пыль веков –»Быть Петербургу пусту!»

Мой милый город, мой палач возлюбленный,

я, умирая, все еще пою.

Сырыми днями и ночами лютыми

ты бормотал мне музыку свою.

В пустых глазницах окон звезды светятся,

струятся слезы водосточных труб.

В горячечном ознобе снова бредится:

в архангельском скиту пылает сруб.

Зачем родился ты, нерусский выкормыш,

на русских косточках, мираж среди болот?

На Заячьем на острове шумел камыш,

чухна не ведала мороки и забот.

Нерусский ты! Отец твой онемеченный

и я с таким проклятием на лбу,

одной с тобою язвою отмечена,

живу в тебе, как будто сплю в гробу.

октябрь 1993

Панковский блюз

Я на Жуковского

в офисе

сижу, жую банан.

За папироскою

просится

душа моя в карман.

По-негритоски

кудрявится

твой синий ирокез.

Убиться в доску,

как нравится

торчать с тобой и без.

А без тебя-то

как весело

крутить двойной косяк

и распевать

эту песенку,

танцуя так и сяк.

А на мониторе

графики-таблицы.

Целый день

таращусь —

проще удавиться.

Шеф чего-то гонит

-вежливо киваю.

МАМА! Я сегодня

Нихуя не понимаю!!!

апрель 2006

ПРОВИНЦИЯ

Вона какая луна растопырила пасть

и гогочет.

А я напилась.

Ну и что за напасть,

что никто со мной

счастье построить

не хочет.

Тихо ползет по лицу

нашей улицы ночь.

Девочки вахту несут

у фонарных столбов.

Мальчики молча дрочат.

Им такая любовь

не по карману.

А из кегельбана

выходит Пахан

и его хулиганы.

Ему наших девочек

даже с доплатой

не на.

Таня попала –

зарплату не платят,

а если и платят,

то редко и мало.

Ой, Таня попала.

И встала б она под фонарь,

Только ей неудобно.

Ведь девочки все

сплошь

ее ученицы Десятого Бэ,

где она у них числится классной.

А нам в телевизоре дядя сказал,

что все будет прекрасно.

И пора размножаться,

чтоб дети кругом.

А куда девать тех,

что уже просят есть?

–Нам не ясно.

Мыши внутри и снаружи

Проели мне душу,

И муторно слушать

Про рябину с дубиной,

которым друг с дружкой нельзя.

Ни в какие ворота не лезет,

такая вот жизнь в нашем городе!

Я родилась здесь случайно.

Меня тут не будет.

Как только схожу на вокзал

И добуду билет

далеко, далеко,

далеко, далеко.

сентябрь 2006

ШОТЛАНДСКИЕ НАПЕВЫ ПОД АРМЯНСКИЙ КОНЬЯК

Она не умела петь про любовь,

всучила мне связку ключей.

Сказала: «Хочу своей головой

лежать на твоем плече».

А так как давно ничьей головы

не ночевало на мне,

к тому же ее осанка и вид

притягивали вполне,

то че там еще судить и рядить –

у ей кровать широка.

Она и без слов умеет любить,

и песню про ямщика

душевно выводит под коньячок

и даже без коньяка.

С морозу сладко к ней под бочек,

и приобнять слегка.

И кто бы ни вил из слов кружева,

ни пел бы сладких речей,

но каждую ночь ее голова

лежит на моем плече.

ноябрь 2006

* * *

Моя упавшая звезда.

Моя услада и утеха.

Как мне сегодня не до смеха

в кругу таких веселых дам.

Как не хочу я говорить,

ни петь, ни слову удивляться.

И неизменно повторяться,

и нелюбимую любить.

Моя упавшая звезда,

в паденье ты еще прекрасней,

и недоступней, и опасней.

Любая мудрость ерунда

в сравненье с этой чехардой

дугообразного полета.

Окурок в темноте пролета

летящий, тающий, слепой.

Пустой пролет, и только звук,

свистящий звук в мои ладони.

И мы живем, покуда помним

доверчивую нежность рук.

апрель 1974

* * *

И не спалось.

Приподнимая полог над тобой.

Причудливо –мне видится, иль снится?

Какая-то невиданная птица,

И чувства не остынувшего боль

пронзит насквозь,

и сон как растворится,

и нету сна.

Ужели это ты,

ПРЕЧИСТАЯ?

И верю, и не верю.

Под пологом блестят вороньи перья.

ВИДЕНИЕ!

О, сколько пустоты

содержится в прост

ранстве временном!

И слезы, как назойливые мухи

слепят глаза.

Я вижу: две старухи

Проходят в зал и молча пьют вино.

октябрь 1975

* * *

Когда, зверея, схватишь телефон

и, как назло, никто не отвечает…

Ты выскочишь на лестницу, дичая,

тревожа каблуками чей-то сон.

Горячим лбом к промерзшим кирпичам

прижмешься, извиваясь от бессилья,

и будешь голосить на всю Россию,

собак пугая, спящих по ночам.

Растрепанная, злая, туфли сбиты.

Придешь под утро. Рухнешь на кровать.

Чтобы в подушку тихо бормотать:

«Угомонись, забудь и будь забыта!»

октябрь 1975 г

* * *

Я спать хочу, и видеть сны цветные,

и в этих снах тебя не узнавать.

И с легким сердцем

на заре вставать…

Я спать хочу, Бессонница-пустыня,

пусти меня! Я выспаться хочу.

сентябрь 1981

* * *

Одиночество –спасение мое.

Только серый кот в него допущен.

Только он, среди со мной живущих,

исповеди слушает вранье.

Одиночество, спасение мое,

выпадение из замкнутого круга.

Значит, обойдемся друг без друга.

Друг без друга как-нибудь споем.

Как-нибудь, да что-нибудь, и пусть

кто-то этой песни не услышит.

Серый кот пойдет гулять по крышам,

грусть мою мурлыча наизусть.

И в проеме черного окна

замаячит голая осина.

Одиночество, пусть даже через силу.

Ты свободна? –Значит ты одна!

ноябрь 1982

* * *

И дух листвы опавшей тленный.

И я, и постоянный дождь.

Что если завтра ты поймешь,

что это все второстепенно.

Что если завтра ты поймешь –

я больше ничего не значу

и если посмотреть иначе,

то не заденет даже дрожь.

Что если завтра ты поймешь,

что одиночество дороже,

а из каких осколков сложен

мой дом –не важно, если ложь

нас посетила мимолетно,

и мы неистово клялись…

Так, улетев куда-то ввысь,

душа поверит, что свободна.

Так будь же ты навек слепой!

Не прозревай, себя не помня!

Окно разинутое кормит

туман забвенья. Мы с тобой

вдвоем, счастливые, в тиши,

там, под зеленым абажуром,

споем однажды утром хмурым

за упокой своей души.

А за окошком долгий дождь

пойдет бубнить о чем-то старом…

И дрогнет пыльная гитара:

Что если завтра ты поймешь!

октябрь 1983

ПРИЗНАНИЕ

Я не люблю тебя, мой друг.

Хоть из друзей тебя надежней

я не встречала и, возможно,

судьба свела с тобой не вдруг.

Не заводи пустых речей,

лукавить в дружбе неуместно.

Я дорожила б дружбой тесной,

но ты влюблен в меня -зачем?

Зачем, когда и так болит.

И так я выхода не вижу.

Обманом я тебя обижу,

а правду кто из нас простит?

Простит за бесполезность слов,

за неуместное признанье,

за нежеланное свиданье

и за любовь, за нелюбовь?

Я не люблю тебя, мой друг.

Я не люблю тебя, но все же:

Мы двойники, мы так похожи.

Меня не любит кто-то тоже.

Нас поразил один недуг:

Я не люблю тебя, мой друг.

сентябрь 1984

* * *

Какой мороз по городу звенит.

Какая стужа душу надрывает.

Наверное, планета остывает

без музыки, без песен, без любви…

Моя любовь, законопатим окна.

Укроемся, обнимемся –тепло.

Мороз узором выбелит стекло

и я от нежных слов твоих промокну.

Растаю. Ой, не надо говорить!

Когда-то это все уже звучало.

Моя любовь, который раз сначала

Я воскресаю и пытаюсь жить.

Жить! И летит снежок из-за угла.

И точно залепил, не промахнулся.

Жить, как и прежде, не меняя курса,

как по пластинке стертая игла.

Моя любовь, а сколько тебе лет?

Наверно сто, а будто восемнадцать.

Когда тебя научат отрекаться

от имени, от памяти, от бед?

Какой мороз!

февраль 1985

БАРКАРОЛА

Лодку от берега мы оттолкнули вдвоем.

Наша разлука нам легкою лодкой приснится.

Будут над нами кружить белокрылые птицы,

не понимая, куда мы с тобою плывем.

Лодку от берега мы оттолкнули вдвоем,

чтобы никто не нарушил желанную встречу.

Только река прожурчит торопливою речью.

Пусть прожурчит, мы ее все равно не поймем.

Я потихонечку, медленно трону весло.

В воду прохладную ты опускаешь ладони.

Сон золотой! И во сне мы, счастливые, тонем.

Как это нас угораздило? Вот повезло!

Вот повезло! –Ты мне снишься которую ночь.

Что за река? Миссисипи, Нева или Волга…

Господи, год-полтора –это вовсе не долго!

Сон мой, вода, пересудов нам злых не пророчь.

май 1988

* * *

А как нахлынет ноги целовать…

Да что там ноги! –Краешек одежды.

Но мы закурим, что бы словом нежным

себя не выдавать, НЕ ВЫДАВАТЬ!

И пропуская между пальцев дым,

и задыхаясь от зеленых глаз,

перебираю строчки мудрых фраз,

штудирую философов труды.

Зачем? Ведь мы вдвоем, вдвоем, ВДВОЕМ!

Мы рядом, только руки протянуть.

Какой короткий и бескрайний путь…

Так черт возьми, о чем мы тут поем!?

Мы выпьем кофе и закурим вновь.

И Вы уйдете, смеркнется едва.

Я с пола подниму окурка два.

Так вот ОНА, безумная любовь!

декабрь 1988

* * *

И ночь удушливо-слюнявой потаскухой

в щель просочится, проползет вдоль стен,

и на живот зеленой лужей ляжет.

И бесполезно будут кулаки

месить пространство хриплого тумана,

когда тебе захочется обмана

всем истинам назло и вопреки.

И хмель твой бедный разум не возьмет.

Не взбредится блаженство, не приснится.

Ты слышишь? –Поезд мимо, мимо мчится.

Пойди, узнай, назад или вперед?

Кто голову мою к своей груди

прижал, чтоб не слыхала

я стук колес?

-Бродячий пес

с Московского вокзала

родней, чем ты –оставь меня, уйди!

Куда нас рок закинул на три дня,

в том городе есть человек,

послушай, спаси меня

и от удушья душу.

И разум мой, и сердце от огня!

октябрь 1990

* * *

Ночь матерой волчицей свернулась в клубок,

но не спит, а скулит и бредит.

Где-то там, за лесами, в глухой степи,

на ее охотятся волка.

А она в ошейнике, на цепи

залегла в конуре собачьей.

И зовет хозяин Найдой ее,

он не знает, кто эта Найда.

Королева просторов калмыцких степей

и гроза табунов сайгачьих.

Крошит зубы о звенья стальные цепи,

предвкушая хозяйское горло.

И уже за вожачкой пришла

и кружит за селом нашим стая.

Все собаки в округе поджали хвосты

и скребутся в хозяйские двери.

Брат мой, дома сиди, то не ветер в трубе,

это волки затеяли песню.

Пусть они этой ночью терзают овец,

пусть насытятся алою кровью.

Нам бы ночь переждать. Пусть они, наконец,

уведут за собой нашу Найду.

декабрь 1990

* * *

Где моя Отчизна?

– На пути к скитаньям.

Вековая горечь

на кресте дорог.

Потянулась к жизни –

окатили бранью.

Выморочь да морочь,

скользкий в кровь порог.

Где любовь? –В постели.

Нежная, хмельная

грудь твоя нагая

утолит меня.

В ранний понедельник

в дом придет другая,

ничего не зная,

сядет у огня.

И протянет руки,

на подол наступит,

стиснет тебя грубо,

выдохнет в лицо.

А мои подруги

меня приголубят:

голову отрубят –

кинут на крыльцо.

В ком мое спасенье?

Засвистит, задразнит.

Не хочу святую,

но ищу светлей.

Будет Воскресенье,

всепрощенья праздник.

Ты меня такую

лучше не жалей.

Не жалей, не надо!

Нам, шальным, не больно.

Мы собой довольны,

плюнь и не дрожи.

Где-то за оградой

стынет колокольня,

стонет колокольня

в поисках души.

В поисках друг друга,

шествуем по кругу

и на всю округу,

заглушив мольбу,

площадная ругань

нам корежит губы.

Я, за все, что любо,

плачу, как могу.

апрель 1993

ВЕДЬМЫ

Парусиновые брюки,

керосиновые пятна,

стеариновые свечи…

Наступил на даче вечер.

И разносит эхо звуки

иноречью непонятной.

Вечер ночь на Запад тянет

синезвездым одеялом.

И дышать как будто легче.

Полетать… Да только нечем.

Помело за печкой вспрянет,

будто лошадь где заржала.

Что ты! Что ты! Мы же люди!

Нам нельзя и мы не будем.

Если только чуть над домом,

над трубою, да над крышей,

да над лесом, да над речкой…

Разорвись мое сердечко,

как увидит кто знакомый!?

-Не увидит, не услышит.

А воротимся обратно

с петухами на рассвете

-нам с тобою до заката

будет сниться Божий День.

август 1993

* * *

Комета сквозь сердце мое

навылет, прожгла и умчала.

Рвануло швартовый с причала.

И ветер над мачтой поет.

Звенела звезда в небесах

и падала на мостовую.

А в море открытом, за буем,

рубил такелаж паруса.

Наотмашь бил гик по зубам.

За борт вышибала стихия.

И волны, что кони лихие,

швырнув меня к чьим-то ногам,

летели в простор штормовой.

Спасай меня, путник случайный,

на утро я снова отчалю

на краденной шлюпке… Бог мой!

Когда Ты уймешь этот бег?

Когда успокоишь мне сердце?

Но скрипка в неистовом скерцо

визжит, что гармонии нет!

Судьба мне безумно любить,

Бессмысленно и без ответа.

Меня заклеймила КОМЕТА

той жаждой, что не утолить.

июнь 1996

* * *

Мы дошли, мы дожили до черного дня,

когда ты без меня, когда я без тебя.

И луна не сорвалась с бездонных небес.

И никто не заметил, как мы с тобой без.

Без друг друга мытарились ночь напролет.

Мы за ночь ту состарились, время придет.

И когда станут травы по склонам цвести,

мы бессонную ночь никому не простим.

Кто способен любить —

тот горазд колдовать.

Я сучу эту нить, чтобы в узел связать

все невзгоды мои, всю твою маяту,

тетивой натяну и метну за черту

трех границ, что меня разлучили с тобой.

В свете черного дня, за предельной чертой

поперхнется

чиновник чернильной душой,

ужаснется: какой он засранец большой!

Будет плакать-рыдать, будет думать-гадать,

как ему ту беду починить-залатать,

место в правом углу затереть-зализать,

там, где он штамповал: «ОТКАЗАТЬ-ОТКАЗАТЬ».

сентябрь 2002

* * *

Пока любовь цветет и зреет,

рисует разум небылицы.

Прекрасной, белокрылой птицей

в твоих мечтах лечу к тебе я.

Прекрасной, белокрылой птицей

я не бывала отродясь.

Летала чаще мордой в грязь.

Но пусть в мечтах твоих продлится

мой светлый образ, затмевая

меня такую, как я есть.

Фантазиям хвала и честь!

А что я вовсе не такая…

Кому охота признаваться.

Потом, когда прозреешь ты,

развеяв сладкие мечты

в тиши умолкнувших оваций…

Я, та, которая не птица,

Сложу беспомощные руки.

Чтоб нам не озвереть от скуки,

не проще ль, вовремя, проститься?

сентябрь 2004

* * *

Послушай, о чем ты? Что было –давно позабыто.

Не стоит вдаваться в подробности, я их не помню.

Лежит субмарина, на дне не колышутся волны.

Уснул экипаж, но дежурные вахту несут.

Лежит субмарина -зарыта в песок по макушку.

Ей снится: над толщей соленой воды светят звезды.

И рыщут торпеды, сопя между рифами грозно.

И вахтенный у эхолота ведет им подсчет.

Зачем ты «гоняла пургу» будто я затонула?

Я завтра всплываю, и те, кто меня дождались,

отпразднуют вместе со мной мою новую жизнь

трехдневным забегом, заплывом, улетом, загулом.

А те, кто отпели меня, пусть охрипнут до рвоты.

Я завтра всплываю, –разбейте венки на букеты!

В парадном мундире под солнцем сверкнут эполеты.

Встречайте меня, капельмейстер, раздайте всем ноты.

Пусть грянет оркестр своею начищенной медью.

«Врагу не сдается Варяг» и мы снова в фаворе!

А то, что лежали на дне, так на то оно море.

Сплотились ряды. Нас несут на руках. Нам завидуют дети.

А дома готова постель, и в бокалы налито.

Корнет-утешитель до смерти замерз на балконе.

Не стоит вдаваться в подробности, –я их не помню.

Послушай, о чем ты? Что было –давно позабыто.

март 2005

* * *

Как шахматист, в не принятом гамбите,

досадует, что пешку не берут,

я тайно жду, что Вы мне позвоните,

и я еще чего-нибудь навру.

Я озадачу Вас, обескуражу,

чтоб Вам всю ночь вертелось, не спалось.

Наворожу и наколдую даже …

Так по весне обычно повелось.

Я до утра Вам буду нежно сниться.

И Вы, борясь с бесстыдством, наконец,

дойдя до края всяческих кондиций,

сдадите крепость, но, боюсь, не мне.

Я, как всегда, в дороге опоздаю,

напутаю подъезд и этажи.

Я наколдую, даже нагадаю,

а Вы другой сдадите рубежи.

Она меня окажется покруче,

К тому же с Вами в городе одном,

И ничему-то жизнь меня не учит.

О чем, бишь, я? О том же, все о том.

Как шахматист, в не принятом гамбите,

досадует, что пешку не берут,

я тайно жду, что Вы мне позвоните,

и я еще чего-нибудь навру.

апрель 1985

* * *

Что ж ты на пол осела, святых всех кляня,

И, по полу катаясь, завыла?

Да ты сама никогда не любила меня!

Да ты вообще никого не любила.

Ты привыкла оттраханой быть по ночам,

ты без этого спать разучилась.

А я хочу на луну до рассвета кричать,

потому что я снова влюбилась.

Все, кто был до тебя, и кто был при тебе

не будили во мне песни древней.

И с твоей высоты, по водосточной трубе,

я карабкаюсь снова на землю.

Чтобы запах ее в струях ветра ловить

и петлять по заветному следу.

И скулить под окном, ах как больно любить

Анонимно, без близкой победы.

И как сердце щемит, и как ноет душа

в ощущенье, что мимо проходит

эта женщина. Поступь -стремительный шаг

не ко мне и пальто не по моде.

И седая совсем, и детей полон дом…

Мне, короче, в окне том не светит.

И для нее я не та, и пою не о том,

и свистит в голове моей ветер.

А я сорвалась с цепи и меня не унять,

а пред ней послушанье и робость.

Все, кто были со мной, вы не ждите меня.

Я сжигаю мосты, где та пропасть,

что заменит мне ложе в объятьях ее,

чтоб душа на покой отлетела.

Потому что гитара моя пошло врет!

Я слыхала о чем она пела.

И надо целую жизнь прошагать, пережить,

чтоб осознать, что любовь – она с болью.

И лучше так безраздельно и тайно любить,

чем всю жизнь заниматься любовью.

апрель 2005

ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ

Я сегодня свои сосчитала года,

и литавры в душе бронзовей зазвучали.

На балконах висели, из окошек торчали

все соседи по улице нашей, когда

к моей двери парадной причалил «ПЕЖО».

Вот и я дождалась своей юной принцессы…

Дождалась, когда сто лет уже не до сексу,

но зато стал общественный транспорт до ЖО

.

апрель 2006

* * *

Снись… Снись… Снись…

Снись такая, как ты есть,

ничего не украшая.

Та далекая, чужая,

снись, как будто бы ты здесь.

Снись… Снись… Снись…

Снись в объятиях моих.

Рядом легкое дыханье.

В поднебесье снолетанье,

сновиденье на двоих.

Снись… Снись… Снись…

Как по берегу вдвоем,

взявшись за руки, танцуем.

Я глаза твои целую.

Ветер песни нам поет.

Снись… Снись… Снись…

Умоляю, только снись!

Глубиною глаз зеленых

обезумевшим влюбленным

если падать –только ввысь.

Снись… Снись… Снись…

Развернись ночное знамя!

В полудреме ворожу.

Тебя за руку держу.

Я живу с тобою снами.

СНИСЬ!

октябрь 2005

НОЯБРЬСКИЙ НОКТЮРН

Равнодушно летаю над серым пространством.

А зима затаилась, никак не наступит.

Вся с лесов позолота осенняя смыта.

Я не Демон, я так, пассажир самолета.

Я давно не смотрю стюардессам на ноги.

Мне известно -их там для того выбирают,

чтобы нас, на них глядя, уже не тошнило.

Равнодушно качу по железной дороге

по бескрайним таежным просторам Сибири.

А ночами мне снится, что я заблудилась

и проснулась на той половине Луны,

на которую мы из окошка не смотрим.

Вроде та же Луна, но не лик, а затылок.

И меня занесло замерзать в ее море,

в середине огромного кратера-цирка.

Я не клоун, я вольный бездомный бродяга,

непокорный судьбе и тому, кто пригреет.

Не люби меня, лучше меня не люби!

Диким смехом морочится лунное эхо.

Я не знаю куда бы еще мне заехать,

затеряться в клубке неизвестных орбит,

чтобы мыслей и образов смутная свита

далью синей все файлы из памяти стерла

и горячей рукой не хватала за горло,

чтоб не снилась мне больше моя Маргарита.

ноябрь 2006

РАЗМЫШЛЕНИЕ НА ХОЗЯЙСКОМ ПОДВОРЬЕ

Какие красивые, белые крылья!

С такими бы крыльями в синее небо.

Но важно Гусыня вдоль берега ходит,

и клюв задирая, ворчит в облака.

Домашняя. Дни одинаково сыты.

Немного счастлива, на что-то сердита …

А впрочем, спокойна, надменна, довольна,

никто не обидит, не сделает больно.

Вот только однажды подхватит хозяйка,

да белую шею свернет у крыльца.

Потом эти белые крылья ошпарит,

ощиплет, и гостю к обеду зажарит.

Меня ты, за что хочешь сделать домашней?

июль 1989

РАЗБОРКА

Объедаться нам,

коли в силе.

Только голод грызет умы.

На двенадцатом

нас избили,

на двадцатом избили мы.

У шоссейки,

за поворотом

девка пьяная верещит.

«Вы – ищейки,

мы –обормоты!

И на кой нам какой-то щит.»

Ах, милиция,

в серых брюках,

красный колышек картузы…

Не убийца я,

сука-скука,

захотелось и мне в тузы.

Зря умом себя обскакала.

Мне б, стиляге, в тряпье скелет.

Жизнь –погоны от генерала,

сплошь зигзаги –просвета нет!

сентябрь 1968

* * *

Сквозь тополя я к солнцу проросла.

И ветер в меня молодость вдохнул.

Я знала, что опять придет весна

в свой пламенный и временный разгул.

Я верила, что сбудутся мечты,

и каждый день придумывала МИР.

Я с целым городом была на ты,

проплясывая туфельки до дыр.

На танцплощадках барабана гром

сливался с боем сердца моего.

Я забывала, где стоит мой дом.

Я о себе не знала ничего.

август 1971

НА СВИСТ

Чуть пальчиком поманят миражи,

и выстелет дорогу под ногами

и выставит у той дороги камень

судьба, определяя рубежи.

И высечет на камне имена,

которым я когда-то изменила,

пока за миражами в даль ходила,

отхлебывая горького вина

из фляги, что болталась на ремне

при каждом шаге, на бедре качаясь.

Какая песня ночью снилась мне?

Отцвел миндаль, и созревала завязь.

И где-нибудь в кофейне, за углом

хозяйка гордо выставит бисквиты.

Там ставни розой чайною увиты

и веселятся гости за столом.

А я за этот угол не сверну.

Меня маним моя Fata Morgana.

С Луной иль Солнцем, поздно или рано

свистит мне ветер музыку одну.

Вот потому нигде покоя нет.

Иду на свист бродячею собакой

туда, где дождь по лужам пел и плакал,

где среди туч есть маленький просвет,

в котором затерялся самолет

серебряною точкой с белым шлейфом.

И ветра свист простуженною флейтой

меня куда-то манит и зовет.

апрель 1972

ПЕСЕНКА ШЛЮХИ

Продрогшим августом,

прогнившей лестницей

ходи да жалуйся:

слабо повеситься.

Клянчь поцелуйчики

по будуарчикам,

я ж, подзаборная,

из одуванчика

вино зеленое,

вино тягучее

заем слоеною

дождливой тучею.

Я не продажная.

Дарена даром я.

Мне губы влажные

и суд, и армия.

Хожу, свожу с ума

глазами, голосом.

Туга твоя сума,

да жидок волосом.

Богат, куда ни глядь,

да полон рот гнилья.

А посему гулять

ушла к другому я.

август 1974

***

По тонкому-тонкому льду,

средь буйного солнца, в апреле,

я в мыслях черту подведу:

Отвыли метели, отпели.

А значит? –

А, значит, уже

смолить нужно старую лодку.

Изменчив у песни сюжет —

мотив у синицы короткий.

Весны немудреный мотив.

А может, дождемся и лета? …

Хоть норов у сердца строптив,

но кто убоится поэта?

Чего бы не жить, коль живешь?

Скитаться по злачным потемкам,

скрывая трусливую дрожь,

бежать вдоль обрыва по кромке …

И тихо прикинешь в уме:

«Все есть и чего еще надо?»

— Ну разве что ближе к зиме —

зеленую капельку яда.

Мы скоро опять поплывем,

табаня немного на спуске,

чтоб снова в большой водоем

попасть по протоке по узкой.

Приветливо бакен мигнет,

на медленных волнах качаясь,

то белым, то красным огнем,

в реке нашу лодку встречая.

Ты будешь лежать на корме,

мечтать… и чего еще надо?

— Ну, разве что ближе к зиме —

зеленую капельку яда.

апрель 1978

* * *

Фабричная девочка

с маленькой станции

на танцы

в город

большой спешит.

Там, в зале зеркальном и светлом,

она королева.

декабрь 1973

* * *

Сиреневый берег придвинется ближе, когда

мы станем доверчивее и еще невесомей.

И цепкие мысли подобны цветущей фасоли.

И только чернее смолы между нами вода.

Сиреневый берег придвинется ближе, когда

душа оскудеет и станет нестрашным забвенье.

И молча, по лицам на землю сползут светотени.

И счастьем засветится в сердце чужая беда.

Сиреневый берег, как долго мы плыли к тебе!

Так долго, что плыли откуда, зачем позабыли.

Не ты ли нам пестрыми флагами машешь, не ты ли

под солнцем звенящим играешь на медной трубе.

Сиреневый берег, желанный, неведомый край.

Того ли ты цвета, и так ли уж ты осязаем?

Как прочна уверенность в то, что мы вовсе не знаем.

И как одержимо стремленье в придуманный рай.

март 1979

* * *

По песчаному грунту

колесница промчится

мимо черного дерева,

в пекле дня обгоревшего.

Хруст песка –запах тундры

мне от той колесницы,

как по снежному берегу

скрип саней с криком лешего.

Перепуталось все,

перепуганной птицею

мысли рыжие-рыжие

в голове тайно мечутся:

«Ну куда вас несет,

чудаки бледнолицые?

Выживают бесстыжие,

а стыдливые лечатся.»

Где-то бродят кентавры,

жуют одуванчики

и дудят свои песни

в рога золоченые…

Ты роди мне от Мавра

кудрявого мальчика

в белоснежной рубашке

и девочку черную.

август 1979

* * *

Здравствуй, девочка!

Как хороша твоя новая кукла.

Кукла старая, новое платье на ней.

Целлулоид целуешь ты ротиком пухлым,

Мимо мальчик на палочке, как на коне.

Рядом звонкая, вечно смешная подружка.

С погремушкой, свистулькой, пищалкой в руке.

Бантик прыгает по беспокойной макушке,

Мимо белый кораблик по синей реке.

Здравствуй, девочка!

В парке на танцах веселье.

Маму надо бы как-нибудь перехитрить.

Что-то медленно кружат тебя карусели,

Ах, как ярко горят за рекой фонари.

Рядом звонкая, вечно смешная подружка.

Хохотушка с дешевой гитарой в руке.

Что-то шепчешь ты ей сокровенно на ушко.

Кто-то ждет тебя затемно в парадняке.

Здравствуй, девочка!

Ты увернулась от трех поцелуев.

Это временно, просто попался охотник не тот.

Что ж тебя так его неудача волнует?!

Ничего, завтра может быть и повезет…

И тогда ты забудешь любимую куклу.

Очарует, захватит смертельный азарт.

И по быстрой реке понесет тебя в лодочке утлой,

И закружит, но не поворотит назад.

Здравствуй, девочка!

август 1979

* * *

Ой, да болит-болит,

а что, где –не знаю.

Где-то в дали-дали

заборы мелькают.

Там, за заборами, собаки кусают.

Я не хожу туда, я там не бываю.

Может, собаки те грустят за забором.

Может, тоскливо им без доброго вора.

Ой да болит-болит,

а что, где –не знаю.

Где-то в дали-дали

заборы мелькают.

Нету вопроса и не надо ответа.

Я подожду, пока закончится лето.

Лето пройдет, растает дым сигареты.

Листик осенний золотым эполетом

мне на плече-за безответность награда.

Как горячо, скорей бы снега прохлада.

Ах! Поскорей бы позабыть, позабыться,

песенкой грустной у крылечка пролиться.

август 1980

* * *

Жареный лук запивая портвейном дешевым,

мы на двоих коротали веселое лето.

«Все повторить?» -Спросишь ты, я отвечу: «Пошел бы!»

Тем и живу, что уже не воротится это.

Тем и живу, что меняется вкус винограда,

напоминая минувшего дни и моменты.

Крутятся в памяти старые ролики-ленты.

Воспоминанья… А дальше? –А дальше не надо.

Жареный лук запивая дешевым портвейном,

мы на двоих коротали безумное лето.

Пышно расцвел за окошком пурпурный репейник.

Ночь, захмелев, замесила закаты с рассветом.

До смерти так бы творилось, пилось или пелось.

Пусть мало елось, зато без остатка любилось.

Но не спалось тем, другим, и под солнцем не грелось.

Им не жилось, пока все у нас не развалилось.

Вкралась бы злость, но подумаешь: ох, удружили!

Пусть раскололось, зато не протухло, не скисло.

Жареный лук не забуду отныне и присно.

Переживем. Да считай, что уже пережили.

июль 1981

ПЕСЕНКА СТАРЕЮЩЕЙ ЛОШАДИ

Никому не советую бегать со мною в упряжке.

Пристяжных загоню и навеки мне быть коренной.

Но лоснятся в кошмарах точеные черные ляжки

из соседней конюшни кобылы одной вороной.

Ой, в какую ее запрягают карету,

и какие при ней удальцы-жеребцы!

Я же с бричкой цыганской мотаюсь по свету,

и звенят над моей головой бубенцы.

Но ее хомута, хоть зерна выше горла -не надо.

Пусть катает она королев, королей.

Что мне кучер с тяжелым, засаленным задом?!

Он не стоит веселой хозяйки моей.

От певуньи родной свист кнута – наслажденье.

Даже брюхо когда прирастает к спине.

Но кобыла-соседка мое отраженье,

только в холке повыше и крепче вдвойне.

Ой, зачем моя милая в бубен так лупит?!

Как противно смеется лакей-педераст!

Я боюсь, что хозяйка кобылу ту купит,

а меня, с пристяжными в придачу, продаст.

ноябрь 1985

*

* *

Я люблю прийти домой,

чтоб с ногами в кресле старом

замурлыкать под гитару.

Я хочу домой зимой.

Ой, не манят ни костры,

ни леса, ни косогоры-

я зимой вживаюсь в город,

мне зимой не до игры.

Я люблю прийти домой.

Там тепло и чай с малиной,

разговор вечерний длинный,

кот ободранный, хромой.

Он, как я, видать, за лето

истоптался, похудал,

от того ленив и вял.

Это новая примета,

что морозы грянут пуще,

так не лучше ль по домам?

Я тепла желаю вам,

в этом городе живущим.

Я люблю прийти домой,

был бы дом к тому же мой,

чтоб сварливая старуха

не ворчала надо мной.

Чтоб спалось мне сладко-сладко,

как за пазухой Христа,

чтоб за рваную десятку

выгонять меня не стал

никакой заезжий хрен,

ни халдей, его холуй.

Дует ветер перемен.

Мне ж, за печкой дуй, не дуй.

Я люблю прийти домой,

Был бы дом

и вправду мой

Ой, домой, домой, домой …

Я люблю.

февраль 1988

* *.*

Просчитывай, колдун, пути моих планет.

Я глаз не подниму, чтоб их не видеть.

Так до конца дойду: была я или нет?

Да как сказать, чтоб маму не обидеть!

Где вороны кружат, свечу мне засвети,

мой Чистый Ангел, чтоб с пути не сбиться.

На то она душа, чтоб рваться из груди,

на то судьба, чтоб никогда не сбыться.

декабрь 1993

РЕКВИЕМ

Вроде как бы домой,

бормоча в одиночку,

шла душа вразнобой,

спотыкаясь по кочкам.

Поднималась луна

поглазеть на бродягу,

обернулась она

оловянною флягой.

И душа напряглась,

завелась, закипела.

Злые ноги несли

ненасытное тело.

Эту флягу достать

надо было бы вот как!

Слышно плещется в ней,

звонко булькая, водка.

Полем, полем, за лес,

бурелом над оврагом.

Как летел до небес

в горькой жажде бродяга,

не увидел ни кто,

а весной, под капели,

над оврагом кружа,

страшно вороны пели.

Страшно вороны пели,

жутко выли собаки,

чьи-то кости белели

в зеленевшем овраге…

Что ж так трудно дышать

от бессмысленной боли?

-Снова чья-то душа

ночью мается в поле.

май 1988

* *

памяти Янки Дягелевой

Я умираю тихо, медленно, долго.

Песня глухая без конца и без толку.

Плюнет вослед мне чья-то рожа тупая:

«Так не живут!» –А я давно умираю.

Я бы жила, пусть даже если короче.

Пела бы громче, да играла бы звонче.

Да кулаками чьи-то зубы кромсала.

Да на заборах, где запрет, зависала.

Да целовала всех, кого бы любила.

Над самой пропастью педали крутила.

Вот бы скакала рваной жизни кривая!

Если б жила… А я давно умираю.

Июнь 1991

* * *

Ночь, за белою стеной

темень непролазная.

По друзьям, что не со мной,

я свободу праздную.

Нет ни долга, ни долгов,

ни креста за пазухой…

Упаслася от врагов

и не стала лабухом.

И в карманах пустота

— не шуршит, не звякает.

Нынче я совсем не та,

а бывала всякою.

Ни на площадь, ни в кабак,

ни на безобразия

не заманите никак!

— Я свободу праздную.

март 1992

СМЕРТЬ МОЯ

На коня садилась, на коня,

да по нашей улице верхом.

Свысока смотрела на меня,

цокали подковы серебром.

Алый атлас в гриву заплетен,

в смоляной косе бордовый мак.

Смерть красна, когда за мной идет,

да меня не разглядит никак.

Не признать красавице во мне

ту, что в этом мире зажилась.

Ладно, шастать мимо на коне-

Ты с коня, пожалуй, лучше слазь.

Расписали, знать, меня не так,

аль попроще смерти не нашли?

Я в садочке натяну гамак,

между яблонь спелый бел-налив

будет падать дробно топоча,

отбивая новой песни звон.

Я гитарой завлеку девчат,

умирать мне вовсе не резон.

Да и ту, что нынче на коне,

уложу однажды в свой гамак,

чтоб она шептала нежно мне

как ей хорошо со мною, как

ныла грудь в безудержной тоске

по моим подстриженным кудрям …

смерть моя со мною в гамаке

и уже никто не страшен нам.

апрель 2005

* * *

Спит жена твоя в Курске, на Курском вокзале, бухая.

Я ее подберу, не валяться же ей просто так.

Я ей сопли утру, о тебе все подробно узнаю,

И мы с ней заживем без тебя, дурака, и без драк.

Будет кофе в постель приносить она мне спозаранку,

Вкусно стряпать, и я потихонечку стану жиреть.

Мы уедем отсель, Подадимся вдвоем в иностранки,

Где колымят за баксы, чтоб там без напряга стареть.

Но однажды, под вечер, укушамшись пиццы под пиво,

Я ей врежу по роже: ну сколько же можно зудеть?!

А она ухмыльнется в ответ назидательно, криво

И заявит, что ей со мной скучно и нудно, аж смерть!

Вот тогда я ей выложу все, что меж нами скрывалось!

Каждый выразит то, о чем раньше, смолчав, не сказал.

Я куплю ей билет, и хоть как бы она не брыкалась,

И отправлю обратно до Курска, на Курский вокзал!

май 2005

ПРАЗДНИК УРОЖАЯ

Глючит меня. Неужели я так приторчала?

«Крышу» снесло и закинуло в хлам за сараем.

Баню топи, я носки заодно постираю.

Хочется мне закрутить с тобой шашни сначала.

Только ты рожу с утра от меня отвернула,

Хлопнула дверью, и молча в коровник ушла.

Вот завербуюсь бетонщицей на Мангышлак,

И закачу до весны там запои с прогулом.

К местным прибьюсь чабанам или оленеводам,

С оленеводкою бурный роман закручу.

Мало ли у человека бывает причуд,

Если он ганжей обкуривал меда колоду.

Ну, напоила вчера я спиртягою хряка.

Кто ж натрезвяк добровольно пойдет на убой?!

Вот и валяется хряк до сих пор никакой.

Ну, закатила я в клубе с учетчиком драку.

А на фига он тебе такой выдал аванец,

И на почетную доску повесил портрет?

В свете каких таких славных заслуг и побед?!

Вот и начистила я ему к празднику глянец.

Нет, ты скажи, что за праздники — «День Урожая»?!

Мы ж не растим ничего, окромя конопли!

И голова у меня за Державу болит.

Я, таким образом всем свой протест выражаю!

ноябрь 2006

ПЕДЕРАСТКА

Я, дрянь, педерастка – ничтожная плесень.

Такую, как я, проще будет повесить

на первом фонарном столбе при дороге.

Гребу на своей неказистой пироге

по сточной канаве по имени ЖИЗНЬ.

Ты рядом не стой, не крестись, ни божись.

Платочком батистовым носик прикрой

и душеспасительных псалмов не пой.

Ты мне позавидуй – в болоте моем

мы всех задушевней и чище поем.

Мы искренне любим. За нашу любовь

Господь нам дарует жемчужины слов,

которыми ты не способен владеть.

Уж не потому ль на меня свою плеть

готов ты поднять? Но спроси у жены:

о ком по ночам ее сладкие сны?

декабрь 2006

ПРОКАЗАЧИЙ НАПЕВ

Старый дед суровой бабке

патефон с утра заводит,

ставит черную пластинку,

где поёт казачий хор.

Бабка шкалик самогону

за обедом деду цедит,

чтобы кровь его бурлила,

и горел на бабку глаз.

Ты куда запропастилась?

Мы ж с тобой договорились,

что под вечер,

ближе к ночи,

на майдан пойдем плясать!

Пусть же все, кто нас увидит,

просто лопнут от досады —

До чего же мы пригожи!

Наша пара лучше всех!

А вчера была погода…

Ну, не то, чтоб дождь и слякоть.

Буря мглою небо крыла,

Хоть ты выколи глаза.

А вчера нас протащило

От полбанки на халяву.

А вчера мы перебрамши

Закатили мордобой…

А сегодня — глянь в окошко,

До чего душевный вечер!

Мы почти что протрезвемши

Можем праздник повторить.

Ить на кухне снова бабка

под казачий хор хлопочет,

чай, не зря у ей фурычит

Самогонный аппарат!

апрель 2006

* *

Кому нужна горбатая душа?

Берите, отдают почти задаром.

Нарядные прохожие с бульвара,

вам не нужна горбатая душа?

Она горбата, только и всего.

Не бита, не истерта, не измята…

Она лишь от рождения горбата,

Не ведает уродства своего.

Кому нужна горбатая душа?

Проходят мимо, рукавами машут…

Ох, удружила нежная мамаша

–не придушила. И бежит дрожа:

Кому нужна горбатая душа?

Щенком в ботинки чьи-то ткнулась носом.

Куда же ты, уродина, без спросу?!

И завизжала, звонко, хвост поджав.

Уймись, твоя мечта отрава, бред!

Осатанелый выродок, умолкни!

Не по тебе ли в поле рыщут волки?

Не от тебя ли праведникам вред?

Кому нужна горбатая душа?

Хоть пугалом поставьте в огороде!

Да кто ж там по задворкам колобродит,

в затылок мой отчаянно дыша?

Не ты ли, тень, горбатая душа?

май 1967

* * *

От плоскости две тонких вертикали

рванули в бездну перпендикулярно.

Две параллели –где они сойдутся?

Уменью ждать меня не научили.

И корень из подушки не извлечь

-зачем я рву ее? Ведь ей совсем не больно!

февраль 1972

* * *

Прикосновенье Божье – благодать.

Как незаметна мне твоя десница.

И только в ночь перед рассветом снится:

Хочу взлететь, но крылья не поднять.

Хочу упасть – смыкается земля,

И пропасть превращается в долину …

Дай Бог смиренья хоть на половину

страсть укротить души не утоля.

О как послушно сердце голосам,

которых мы давным-давно не слышим.

Мы нехристи, мы без молитвы дышим.

Но души наши рвутся к небесам.

март 1978

* *.*

В храм Божий тихие старухи входят,

и свечи поминальные несут.

И ставят в круг, невольно хороводя

перед иконой Матери. На суд

несут своей печали шепот –пусть

Всевышний слышит их глухие речи.

Ну с кем еще они разделят грусть?

И сами будто тающие свечи.

Все в прошлом, все, что близко и любимо.

Одна надежда –вера, с ней еще

они живут, прошаркивая мимо,

лучится жизнь в морщинах впалых щек,

все потерявших в той беде минувшей.

О, приюти их горе, старый храм.

О, успокой страдающие души.

У них есть ты, а что осталось нам?

январь 1975

БЛАГОВЕЩЕНЬЕ

Сватали Марию, не спросили,

за соседа, плотника седого.

За окном подруги голосили …

Утром свадьба, все ли к ней готово?

Но луна смотрела в оба глаза,

Не до сна в такое полнолунье.

Амулет индийского топаза

Не спасал от голубой колдуньи.

Жаркая постель и простынь смята.

Слышишь стук в окно? – Открой, открой!

-Кто? –спросила римского солдата.

-тише! – отвечал — Я Дух Святой!

«Завтра будет старый и постылый.

Для такого, что еще беречь?

А сегодня, друг мой, ангел милый,

скинь доспехи, словно крылья с плеч.»

Нет стыда, когда любовь, как сказка,

коль постыдна брачная страда.

Не скупись, божественная ласка,

у любви не может быть стыда.

И Мария шла по Иудее,

и не знала, что она Мадонна.

И цвела за нею Иудея,

и плыла луна по небосклону.

май 1980

ЧЕРНЫЙ АНГЕЛ

С кем дурила, а кому-то

подсыпала порошок.

Но однажды, в холод лютый,

Черный Ангел снизошел.

Улыбнулся, глянул косо

— как занозу в сердце вшил.

Затянулся папиросой

–не дрожи, мол, не дрожи.

Ой, заноза ты, заноза!

Никуда тебя не деть.

Никакой смертельной дозой

Не запить и не запеть.

Хоть с моста лети в Фонтанку,

хоть о стенку головой.

Ни молитвой, ни гулянкой,

отворотною травой.

Не спасут цыганки бредни,

бесконечен путь домой.

Я-то думала, то ведьма-

это Черный Ангел мой.

Мне теперь одна дорога:

Под гитарную струну

песню вымолить у Бога:

— Ну, Господь, еще одну!

Чтоб звенела и горела.

Пламя крылья скорчит. Ну?!

Мне не нужен Ангел Белый,

да и Черный ни к чему.

март 1986

* * *

Когда еще короче длина всего пути,

а прошлое растянется надолго,

и родственные нити от пыльных паутин

обрублены, и глохнет чувство долга…

И некому души цветение стеречь

— без надобности святость опошлеет.

И с кем бы ни пришлось в постель под утро лечь,

желание одно — уснуть скорее.

И ноющего сердца беззвучную струну

хоть оборви — она не отзовется …

Я начинаю кликать на помощь Сатану

По черным обезвоженным колодцам:

«Явись же, Вельзевул, смахни своим хвостом

весь этот Мир с его кривляньем,

с затасканным и замусоленным Христом,

с их дальновидностью, с моим непониманьем!»

ноябрь 1987

***

Ах ты, Господи, может быть, я помолюсь?

Три свечи запалю, да иконам отвешу поклон.

Вон они как печальны и строги. Да я не таюсь.

В то, что дура и грешница, верю сама без икон.

Ах ты, Господи! Словом единым родятся миры.

Было слово вначале, на выдохе именем Бог.

Но для выдоха нужно молчание вечности –вдох.

А потом суета и влаченье креста до горы.

Жажда боли чужой на стотысячном вопле «распни!»

До воскресного дня, чтобы повод был петь и плясать.

Ах ты, Господи, страсти злорадства уйми.

Нежен голос кастрата поющий хвалу небесам.

Храм заманчив своей золотой мишурой.

Особливо когда мироточит какой-нибудь лик.

Солнце молча вползет где-то в нору за дальней горой.

Отгорят купола, и молитва сорвется на крик.

Хоть ты лоб расшиби, а лягушки на кочках болот

заглушают урчаньем своим соловьиную трель.

Ничего не изменится. Кто-то придет и уйдет.

Переспим, распростимся, всплакнем, перестелем постель.

Ничего не изменится. Ось у судьбы не сломать.

Эта прочная мельница крутит свои жернова.

Так живу, извернуться пытаясь, покуда жива,

извергая слова, чьи-то души надеясь понять.

Чтобы кто-то, меж рюмкой и парой телячьих котлет,

облегчившись умильной слезой, просморкался навзрыд.

Пустота! Никого там над нами по-прежнему нет.

Летаргия у совести, но просыпается стыд.

август 2005

* *.*

Призрак сочится по трещинам серой земли.

Рана гноится, а зуд называется бред.

Будь же, что будет, прощайте, мои костыли.

Светлые лица –покуда шагаем на свет.

Не покидай меня, я без тебя не могу!

–Глотка орет, раздирая свой крик до красна.

Конь мой пасется на поле, на том берегу,

белый, крылатый, из дальнего детского сна.

Звезд мегапиксели где-то роятся извне,

строят свое представленье о наших мирах.

В сердце стучит пустота уже тысячи лет,

не зарастает в груди моей эта дыра.

А из дыры пробиваются травы на взлет.

И вырывается песни звериный оскал.

А из глазниц жаркий пурпур-репейник цветет,

вот жажда жизни, которую ты так искал.

Вот утоленье – утроба набита землей.

Матрица памяти что-то для клона хранит.

Легкая нежность скользнула по ребрам змеей,

и придавил ее рухнувший метеорит.

Грохнет о Землю и выйдет из капсулы Бог,

лапой железною грунта на пробу возьмет.

В легкой коррозии плохо залеченных ног

в лабораторных анализах, что Он поймет?

Но Он же Бог и на где-то угасшей звезде

будет посеяно новое племя мое.

Все это было когда-то давно и не здесь,

вот почему мы друг друга всегда узнаем.

август 2005

* * *

В крапиве нагишом купались бабы,

визжали, обжигаясь, и опять

ныряли в гущу зелени, когда бы

хватило духу мне так понырять.

Потом бежали через перелесок,

и в пруд кидались, брызги разметав.

С чего взбесились бабы? –Неизвестно.

Бушуют, душу лешему отдав.

Когда, одевшись и обнявшись тесно,

шли по дороге, как по небесам,

то выплывал навстречу тонкий месяц,

и подпевало эхо голосам.

август 1971

* * *

посвящение Якову Когану

Когда последний шорох опадет,

остынут обескровленные листья,

уймется страсть и пропасть старых истин

вернется в дом. И снова будет лед

мой бедный мозг кристаллами царапать,

и только вьюга псом бездомным взвоет

дразня меня… Ты приходи поплакать

у жаркой печки, в полночь над свечою.

Как в горле ком сглотнешь –

прорвутся, хлынут слезы.

И в чарке водка солоно-горька.

Ты помолчи со мной у огонька.

И чтоб не говорил о разуме Спиноза…

Голландскому жиду бакинский жид не пара.

Наддай-ка жару, Яш, раздень свою гитару!

Взлетай еврейский плач над русскою деревней!

Мы горечь неудач утопим в песне древней.

ноябрь 1974

* * *

Сегодня встретила живую лошадь.

Ее глаза всю площадь отражали.

Живая лошадь потихоньку ржала

и пахло от нее цветущей рожью.

Сегодня встретила живую лошадь.

В моем кармане завалялся пряник.

И лошадь нежно-влажными губами

его взяла, а он черствей подошвы.

И пряник лошадь, хрумкая, жевала,

косила глазом – не кирпич ли это?

Я комкала вчерашнюю газету,

За челюсти ее переживала.

Шептала тихо: милая, родная,

не припасла сегодня я гостинца.

Прими хоть это, не изволь сердиться,

ты в наших буднях редкая такая …

кто виноват? Ведь я, идя на площадь,

не думала, что там живая лошадь.

июнь 1978

* * *

А на помойке сладкая малина

с крапивой жаркой зреет в переброд.

И карапузы набивают рот,

спиною чуя,близость хворостины.

Отчаянно папаша матерясь,

уж из плетня выдергивает прутик …

Ах, взрослые, загадочные люди!

Малина зреет, и причем тут грязь?!

Когда потянет к сладкому душа,

То бей не бей, не будет по-другому.

По антисанитарному закону

малина на помойке хороша.

июль 1978

* * *

Боль моя пьяная-

Русь окаянная,

вычурна, матерна,

пятна по скатерти.

Пятна кровавые,

винно-отравные,

с горькой блевотиной …

Кто тебя, кто тебя?!

Кто ж так одаривал,

хуже татарина?

-дети родимые,

лики картинные,

лозунги сладкие,

рученьки хваткие,

локти толкучие,

помыслы сучие.

Чей-то отец — стукач,

чей-то — кремлевский врач.

Громче, подруга, плачь,

твой-то — совсем палач!

В окна бессонница

топчется конницей:

Новом у идолу

кто же поклонится?!

апрель 1985

* *

Брат мой!

Кто тебя держит на этой земле?

Маленький мальчик – сын твой любимый.

Брат мой!

Что меня держит на этой земле?

Песня, которая не прозвучала.

Тянется, жадно тебя обнимает

душа, не познавшая отчужденья.

В сердце вонзает глаза голубые,

грянут потоками льдины любые.

Он еще маленький, не понимает,

как дорого будет платить за рожденье.

Я же от жарких объятий свободна.

Сердце предательством частым пробито.

Нет никого на земле, от кого бы

я захотела услышать: «Люблю!»

Что же гитарные медные струны

жадными пальцами перебираю?

Что я еще не сказала, не спела?

Видишь? – В горы уходит дорога.

Видишь? – В море уходит дорога.

Видишь? – В небо уходит дорога.

Брат мой!

Что же нас держит на этой земле?!

февраль 1986

* * *

Застучали костыли по мостовой.

Возвращались наши мальчики домой.

Запах крови, терпкий привкус анаши.

Не туши, браток, окурок, не туши.

А вчера еще «УРА» во весь экран.

А сегодня воротился к нам Афган.

В горле ком, рука к гитаре -плетью-плеть.

И язык не повернется, чтобы петь:

«Афган! Афган!».

На погосте генерал толкает речь.

Он при звездах от пупа до самых плеч.

«Спите, мальчики, вы свой отдали долг!..»

Что-то мне в его речах не ясен толк.

Генерал, уразуметь мне помоги:

Это где ж такие копятся долги?

Покажи мне четко подпись и печать.

И кому теперь ЗА ЭТО отвечать?

июнь 1987

*.* *

Далеко-далеко, что никак не доехать.

Далеко-далеко, что никак не дойти.

Заплутало в Москве сумасшедшее эхо,

между Ленинских гор двое суток в пути.

Ленинградский вокзал, подбери свою шлюху!

На Московский вокзал перебрось в Ленинград!

У меня в голове перестройки разруха.

Никому я не рада, и никто мне не рад.

Самолет из Москвы уплывет на рассвете,

чтобы сердце мое на закат унести.

И тогда запоет в глотке северный ветер,

и в дырявую грудь черный смерч засвистит.

Далеко-далеко, что никак не доехать,

где-то там океан, а за ним, а за ним

половина души, эта боль среди смеха,

дорогое лицо и чужие огни.

Среди белого дня, что ж ты руки разжала?

Или ты не Россия, или ты мне не мать?

Привяжите меня, чтобы я не сбежала.

Я теперь понимаю, как можно сбежать!

май 1988

* *.*

Я проснусь на рассвете

и в промозглом тумане

доберусь до реки,

чтоб лицо сполоснуть.

И разбуженный ветер

над рекою привстанет

и по утренней глади

прочертит мне путь.

И я посох возьму, да по этой дороге,

Спотыкаясь, в неверье своем …

Где-то добрый отец ждет меня на пороге.

Мы давно не сидели вдвоем.

Разомнем сигареты,

затянемся дружно.

Я ему расскажу анекдот …

Чуть правее рассвета,

на кладбище Южном

спит отец и уже не встает.

июнь 1988

* * *

Раскачался маятник,

язык ударил в колокол,

с колокольни замертво

да по дороге волоком

на болото топкое

засасывало –всхлипывал,

а мужик притоптывал

лаптем лыком липовым …

Русская речь-

голова с плеч,

было б чью мать

крыть да трепать.

Повалили на спину,

поимели хором,

да зарыли наскоро

под своим забором.

Гой ты, знамя красное,

рана ножевая!

Рано тризну праздновать,

ведь она живая!

Русская речь,

не копти печь,

пьяная рать,

топкая гать.

Семя ваше хамское во земле лежало,

баба дулась-вспучилась, деток нарожала …

«Здравствуй, племя молодое, незнакомое!»

февраль 1991

* * *

Плыл полдень по лесам равнины русской,

шмелями в клеверах густых звеня.

Бежала по тропинке трясогузка,

оглядываясь молча без меня.

Манила, зазывала глубже в чащу.

Потом в кусты порхнула за ручьем.

Подумалось о чем-то настоящем

–вернее, наконец-то, ни о чем.

Когда внезапно выйдя из болота,

я заглянула жадно в черный пруд …

Из тростника пронзительное что-то

просвиристело мне: «Останься тут!»

июль 1994

* *.*

Выживание –долгая цепь

унижения, лжи и паскудства.

А предательство, это искусство

выживания, как сама цель.

Ради брюха утрата души.

Озверения когти вонзаем

в ослабевших. Нам лишь бы дожить

до рассвета. Авось не признают

в нас голодных ночных упырей,

потерявших рассудок и совесть.

Затянулась кровавая повесть

по просторам Отчизны моей.

декабрь 1995

МЕСТНЫЙ АМУР

У докторши Райки сыночек Никита,

рогатку смастрячив, на дерево влез.

Вселился в него не иначе, как бес:

он в окна пулял и косил под бандита.

Но мы его миром поймали и драли.

Все вроде б уладилось, только едва ли…

Цветут помидоры в моем огороде,

и зреет ботва на картофельном поле.

Вздремнул под забором сосед алкоголик,

и снится ему, как он шашни заводит

с женой агронома, кудлатой блондинкой,

которая жаждет директора клуба.

А тот продавщицу сельмага Лукерью

мечтает окучивать ежевечерне.

Лукерья готова отдаться без визгу

прекрасному юному ветеринару.

Но вот незадача: последний подвержен

безудержной, пагубной страсти к коровам,

причем особливо к голландским телушкам.

Быка племенного к ним не подпускает.

А бык, озверевши в таком беспределе,

жестоко бодает совхозных доярок.

Но что удивительно-те, стервенеючи,

день ото дня повышают подои.

Зарплаты растут.

Их мужья пропивают.

Мужьям под заборами глупости снятся…

И лишь агроном, в неусыпной заботе,

всю ночь от избы до избы по дояркам,

да так, что родную жену забывает.

Поет соловей, и цветут помидоры,

и зреет ботва на картофельном поле.

Ах, что-то неладно в мирской нашей доле,

и сердце стучит не здоровым задором:

Приспичило всем, от начальства до кур,

друг друга хватать и любить без оглядки.

Ну кто бы подумал, что хлопец с рогаткой

не просто засранец, а местный АМУР?!

март 2004

ЛЕСБИЙСКИЕ СТРАДАНИЯ

Трудно Наде поутру

к мужу собираться,

да с подругой дорогой

горько расставаться.

Надя, дома дети ждут,

–разорвись, а надо!

Заплетает косы в жгут

Надя, Надя, Надя…

Ах, напасти, грех, чума,

горькая досада.

От подруги без ума,

нету с сердцем сладу.

Рассуди ты без затей,

аль не разобралась?

Муж –отец твоих детей,

А подруга – шалость.

Ей, подруге, все ништяк

— прыгает по койке.

А у Светки лоб в прыщах,

а у Кольки двойки.

Только в доме прибралась,

только щи сварила…

Как душа вся напряглась,

завелась, заныла:

Как там, с кем зазноба-страсть,

кто ей зубы скалит?

Забрала над сердцем власть

и не отпускает.

И душа во весь опор

скачет, перескочит…

На кого твой муж топор

ближе к ночи точит? ..

март 2005

ПЛАТЬЕ

Нарядное Люськино платье

Анютка на бал одолжила,

на танцы в Дому Офицеров,

чтоб там красотою блеснуть.

Убиться, не встать в этом платье

похожа она на богиню.

На Люське ж сидит это платье,

ну, как на корове седло.

К тому же у ей, этих платьев,

считать потеряешь охоту,

а бедная Нюра одета

абы до работы дойти.

Причем, этой Люське, те платья

нужны, как под дождь рыбке зонтик.

Сидит себе дома, при муже,

ей танцы давно ни к чему.

Анютке ж на все выходные

скакать по культурным программам,

ломать каблуки, рвать колготки,

чтоб только однажды сыскать

надежного, доброго мужа,

с которым бы сесть на диване

и молча смотреть телевизор,

и с блюдечка чай попивать.

Да видно судьбе не угодно

уютное Нюрино счастье

опять проплясала получку

и завтра залезет в долги.

Одно утешение дома,

когда Люськин муж к ней заглянет,

погладит, помнет, запрокинет

по быстрому и убежит.

Потом его совесть замучит

и он своей Люське за это

нарядное, новое платье

с букетом цветов принесет.

ноябрь 2006

ВЕРТИНСКИЙ ОТДЫХАЕТ

На Западно-Сибирской магистрали,

в купе обледенелого вагона,

в районе Кемерово, в сторону Кузнецка,

с давно уже погасшей папиросой

и окончательно холодным чаем,

Вертинский на гастролях отдыхает

между концертами.

Родители умчали

в Новосибирск,

встречать

великого артиста.

А мы с сестрой остались дома с няней,

которая всю ночь на балалайке

по ком-то, подвываючи, страдала.

Я с раннего утра ушла кататься

за старый стадион, покуда не стемнело.

А папа с мамой, страстно-молодые,

разинув рот и с замираньем сердца,

самозабвенно слушали артиста …

А я, даже не мальчик при буфете,

одна в сугробе, горестно рыдаю

над лыжей треснувшею пополам.

март 2005

ЖЕНСКИЙ ПЛАЧ

Плакала женщина,

пепел роняя в ладошку.

Молча курила и плакала,

плечи дрожали.

Слезы текли по щекам,

чьи-то дети кричали

там, за окном, во дворе.

И рыдала гармошка

в полуподвале у дворника

-пили в получку.

Жизнь проходила

цепочкою дней беспросветных.

Лето кончалось,

еще одно жаркое лето.

И ничего не случалось

ни хуже, ни лучше.

Плакала женщина

к ночи, к тоске,

к полнолунью.

август 2006

*.*.*

Чудачествам нашим в угоду

мы странные штуки творим.

Куда-то бежим в непогоду,

в беду чепуху говорим.

Бессмысленна эта погоня.

Хочу жить иначе, но как?

Мой маленький, старенький Пони,

свези меня в свой зоопарк.

Кто любит –не ждет утешенья.

Любимым пощады не знать,

а умершим, в дни воскрешенья,

минувшее не поминать.

Опять мы, безумные, тонем.

Промок мой дурацкий колпак.

Ах, маленький, старенький Пони,

свези меня в свой зоопарк.

Там даже балбесу понятно,

Где Лев, где Лиса, а где Волк,

Кто хищный, а кто травоядный,

Во всем свой порядок и толк.

Я буду жить в клетке вороньей,

С табличкой «разиня-простак».

Мой маленький, старенький Пони,

Свези меня в свой зоопарк.

август 1983

* * *

За то тебя перемололи,

не замолили –замели.

Винили истину в крамоле

и ярко-алый анилин

в сатине бойком трепыхался

и звал на бойню палачей.

И все пошли, а ты остался.

Ты в этой гвардии ничей.

Ты сбил их стройные шеренги,

нарушил серые ряды.

За это и приставлен к стенке.

Не за борьбу, не за труды.

За то, что быть самим собою

тебе хотелось до конца.

За то, что ты не принял боя

и не сумел предать отца.

За то, что храма не разрушил.

За то, что Бога не забыл.

За честь, за красоту и душу.

За то, что Родину любил.

февраль 1978

АГОНИЯ

Сел на крышу задумчивый Демон

погрустить до рассветной зари.

На мансарде балдеет богема.

Демон, выпей со мной, закури.

И гитара гуляет по кругу,

Кто-то тискает чью-то жену.

Кто-то жмет чью-то честную руку,

Кто-то требует, вдруг, тишину.

И течет по стаканчикам «Рислинг»,

Санька новый читает сонет.

Может быть, наши пьяные мысли

кто-то завтра снесет в кабинет.

Вот и водка – удвоили дозу,

игроков оторвали от карт.

Кто-то умер вчера от цирроза,

завтра схватит кого-то инфаркт.

И никак не осмыслив потерю,

анекдоты строчим, как с листа.

На пирушке, на Тайной Вечере

Сплошь Иуды и нету Христа.

Беспощадно сжигаем друг друга,

будто негде нам больше гореть.

И гитара по кругу, по кругу,

чтоб покуда не свалимся -петь.

Не бездушная и не слепая,

В центре Питера, в гуще людей

мне все кажется –я прозябаю

на задворках Отчизны моей.

От того, что любимой Отчизне

Не нужны наши злые умы.

Мать Россия не та – мы на тризне,

мы пируем во время Чумы.

май 1978

* * *

Гном, поскорее на мой подоконник сойди.

Сядь и свисти себе песню, ногами болтая.

Звездочка светит в стакане моем золотая,

звездочки лучик картинку к стене пригвоздит.

Строгий мороз на стекле нарисует мне рай,

чтоб я иначе его не посмела представить.

Гном, ради Бога, не надо о счастье картавить,

лучше свисти да тихонько ногами болтай.

Легкая ночь. И совсем не болит голова.

Гном, а с тобою и вправду куда веселее.

Сердце поет и от песен душа соловеет.

В доме акустика путает наши слова.

октябрь 1978

* * *

посв. Билитис

В бездонно-синих небесах

два белых облака сливались.

И мы от тверди отрекались,

так невесомы на весах

полета. И легки, и чисты,

как духи, ангелы… И страсть!

Как хочется с небес упасть

к чертям шальным и голосистым.

Телами жаркими сплелись,

безпозвоночны, как улитки,

безмозглые кариатидки!

Да нас раздавит эта высь!

Так смертные любить не вправе.

Продрав истерзанный рассвет,

О, как пылает пустоцвет,

и душу ест, и сердце травит.

Неумолимо и постыло

за страстью старость потечет,

и заглянув через плечо,

вдруг убедимся, что бескрылы.

сентябрь 1982

* *.*

Я постригусь, постригусь, постригусь.

Только потом, ах потом, да потом.

Дом мой –друзей бесполезных притон.

Не воздержания –скуки боюсь.

День догорает и близится ночь,

Не обещающая ничего.

Только поэта поток речевой.

С этим поэтом я выпить не прочь.

Братец поэт, наливай, наливай.

Я не пьянею никак и давно.

Что ты мне налил? Как светится дно!

Не опоздай на последний трамвай.

Не опоздай, чтоб не топать пешком

пять остановок, сегодня мороз.

Я захмелею под скрежет колес

только когда ты покинешь мой дом.

Что ж я в угаре безумном мечусь?!

Черная ряса мне будет к лицу.

Все удивятся такому концу.

Я постригусь, постригусь, постригусь …

март 1984

* * *

Там, где Земля разрывается с Небом,

еле заметно дрожит горизонт.

По бесконечно белому снегу

бродит беспечно Белый Бизон.

Белые Волки сбиваются в стаи.

Белое в небе кружит Воронье.

Холст на подрамнике белый –не тает.

Белое небо по капельке пьет.

И бередит мою душу пространство.

Кисти пылятся и краски в столе

ждут Маргариту из белого транса.

Вылетит ведьма верхом на метле.

Вывернет душу мою наизнанку,

выразит все, о чем думать боюсь.

В шорохе юбок старуху-цыганку

встречу однажды. И тихая грусть

пусть не отпустит, но станет созвучней

песни старинной утерянный смысл.

А во Вселенной царствует Случай,

руку мою опустивший на лист

там, где Земля разрывается с Небом.

февраль 1994

ПОСВЯЩЕНИЕ ПОЭТАМ

Покуда станет нам тепло

–успеем замертво замерзнуть,

чтоб по утрам, врезаясь в звезды,

звенеть ветрами под ребро.

И этим звоном согревать

простуженные чьи-то души,

и вековые стоны слушать,

чтоб их потом перепевать.

Ничто не вечно под луной.

Все по спирали, тех, кто медлит,

спираль затягивает в петлю.

Из петли той, хоть волком вой.

Вой до кровавой хрипоты!

И этот вой, как поведется,

в России песней назовется,

и вот уже бессмертен ты.

А что ты жил паскудно, бедно,

так эта жизнь – не твой причал.

Живой ты слишком докучал.

Бессмертие всегда посмертно.

ноябрь 2004

ДУХОВОЙ ОРКЕСТР

Непостоянство времени и места.

Непостижимо для самой себя,

но музыку военного оркестра

люблю. Бежит за ним гурьба ребят.

И я из детства вылетаю снова

— трусы и майка, галстук на ветру …

Салют! Салют! Я с вами! Я готова

маршировать под звуки ваших труб!

Солдатики, как стройно вы идете!

Какой чеканный шик и звонкий блеск!

И замирают на балкон

ах тети, вдали заслышав барабанный треск!

И девушки влюбляются, наверно?

И юноши завидуют тайком.

А капельмейстер строго и усердно

куда-то вас уводит далеко…

Куда-то в сказку, в гости к добрым феям …

Они умеют звуки вышивать.

По облакам, по голубым аллеям …

ТАМ никого не учат убивать.

январь 1985

СУМАСШЕДШЕЕ ТАНГО

С чего это месяц сегодня какой-то кривой?

И солнце коряво садится, цепляясь за елки.

О чем это воют за нашей околицей волки?

И карты марьяжную стелят постель не с тобой.

Как шустро хлопочет под сердцем бубновый валет,

а в сердце пиковая дама впилась маникюром.

Зачем же ты карты раскинула, старая дура?

Ужели другого занятия к вечеру нет?

Про то, что творилось в пасаде, писал Пастернак.

Там нечего делать, туда ни ногою двуногий.

Зачем спотыкаешься ты о чужие пороги?

Там нету дороги, там просто глухая стена.

А что за глухою стеной? — Догадайся сама.

Багровый фонарь тускло высветит черные двери.

Да это ж ловушка! Зачем я иду, я ж не верю?

Сон в летнюю ночь и во сне, безусловно, зима.

Какой-то танцзал, где играет оркестр в полумраке.

У скрипки навзрыд непристойно взвывает басок.

Полощут подолами в танце шестерка особ.

А кто ж так стучит каблуками в малиновом фраке?

В малиновом фраке и с острым кинжалом в зубах,

взбесившийся черт криминальное танго танцует.

А дама в пурпурном трико ему туфли целует

с таким откровеньем, что я закрываю глаза.

Ах, я закрываю глаза, что б не видеть ее.

Зачем она так отдается мелодии этой?

Зачем так роскошно вульгарна и полураздета?

Ах, как он ее беспощадно и чутко ведет!

Все тот же кошмар, что терзал мою душу вчера.

Я за день его растолкую и перемотаю.

Чтоб ночью, от окон опять в светотень отлетая,

крутилось мне долгое это кино до утра.

И что за Кассандра вещует, пророчит свой знак?

Морочит мой разум и без толку душу терзает?

И рада бы все изменить, да что делать –не знаю!

Опять я всю ночь не с тобою, не там и не так!

сентябрь 2005

ПЕСЕНКА ДЕВОЧКИ ИЗ ПОДВОРОТНИ

Ё-моё!

Где-то косят траву густую.

Ё-моё!

Где-то сушат ее под ветром.

Кто набьет

нынче трубку мою пустую?

Кто споет

наши песни, когда нас нету.

А на правой груди ей наколот канабис.

А на левой лик той, что давно не с нею

заплутала где-то в лесах Канады.

Но со мной она о ней совсем не жалеет.

А на правом предплечье змея и лабрис.

Да, на ней вообще нет живого места.

Но она мне нравится, я ей нравлюсь.

Вот такая, блин, у меня невеста.

А я стою в подворотне – ору до хрипа,

заколачиваю деньгу, да никого я не парю.

Чтобы ближе к ночи покрепче выпить,

и разжиться дозой, и быть снова в ударе.

А ты забей косяк, да на мои-то заботы.

Можешь так, задаром стоять и слушать.

Я в трясучке вся, не попадаю я в ноты.

Только горло рву, да надрываю вам душу.

Обещался доктор, что жить ей не долго,

что она к весне-то ближе загнется.

Ой, неужели все эти тату и наколки

будут гнить в земле? А ведь зарыть-то придется.

Ничего, родная, я буду с тобою

до последнего вздоха,

до победной кончины.

А когда ты умрешь

— я так горько завою,

что поперхнется весь Невский

и содрогнутся мужчины.

Да, не пили ты себе артерии сдуру,

не орошай слезой по газонам цветочки.

Когда ты умрешь, да я сниму с тебя шкуру

и натяну ее на омулевую бочку.

И ты воскреснешь

с моей барабанной дробью,

голубиной стаей,

да над Казанским собором,

и над нашей розовою любовью

вознесешься срать

по родным просторам.

Ё-моё!

Где-то косят траву густую.

Ё-моё!

Где-то сушат ее под ветром.

Кто набьет нынче трубку мою пустую?

Кто споет наши песни, когда нас нету.

июль 2002